Из-за особенностей профессии меня трудно удивить чем-нибудь из сферы человеческих взаимоотношений, но вот действительно одна из самых невероятных историй в моей практике

В нашей поддержке и опоре, русском языке, есть некоторое количество инвалидностей, всегда вызывавших во мне раздражение. Поскольку язык, как известно, на  вербальном уровне регистрирует ментальность нации, отсутствие в нем некоторых слов кажется мне подозрительным и даже недопустимым. А поскольку я принадлежу к профессии, для которой Слово важнее Дела (вернее, Слово и является Делом), то у меня есть иррациональная надежда, что, если придумать отсутствующие в языке слова, то и сами понятия, ими обозначаемые, немедленно появятся.
     Ну вот как, к примеру, объяснить отсутствие у глагола «победить» будущего времени в единственном числе? Я вижу в этой загадочной прорехе 1) признак национального пессимизма 2) неверие в силы одного отдельно взятого человека, причем не кого-то там («он» или «она» запросто «победит») и не коллектива («мы победим», это без вопросов), а неверие лично в себя.
     Поэтому предлагаю ввести в употребление слово ПОБЕЖДУ, впечатать его во все словари. И сразу же после этого уяснить, что мне (а не кому-то там) всё под силу, твердо поверить в персональное светлое будущее и немедленно начать побеждать.
     Труднее будет с другим отсутствующим словом – courage, Mut, valore, 勇気. По-русски оно отдает чудовищным шовинизмом – «мужество», и как-то само собою ясно, что качество это изначально и сущностно принадлежит бреющейся половине человечества. Во-первых, это оскорбительно для эпилирующей половины человечества; во-вторых, наглая ложь. Помимо того что женщины в критической ситуации проявляют не меньше стойкости, верности и бесстрашия, чем мужчины, есть еще особые разновидности courage, характерные только для женщин. Назову их пока «женское мужество», чтобы вы лишний раз убедились в абсурдности обвиняемого слова.

 Пример № 1. Герцогиня Беррийская

 

Убийца я или не убийца? Служу я в КГБ или настоящий доктор? Кто вы, профессор Чазов? Может, все-таки генерал КГБ? Мне задавали такие вопросы.

Я лечил девятнадцать лидеров пятнадцати стран мира. Меня надо занести в Книгу рекордов Гиннесса.

Когда я стал заниматься сердцем, мы не знали его глубоко. Тогда слова «кардиолог» и «кардиохирург» значили что-то романтичное, необыкновенное: спасение человека. А я был романтиком.

Я стал коммунистом из-за матери. И врачом — из-за нее. Она говорила: «Некоторые наши коммунистические принципы совпадают с христианскими». Я ей верил.

У меня у матери, Александры Ильиничны, был комсомольский билет под номером два. Ее расстреливали колчаковцы, и маму вытащил из ямы лесник на таежной заимке, который увидел, что она шевелится. Так вот, она никогда не получала даже талонов в столовую, хотя была в партии с 1923 года. Трех ее братьев при Сталине расстреляли. Она никогда ничего не просила.

В тридцать лет меня исключили из партии за аморальное поведение — за то, что я жил со своей второй женой Лидией в гражданском браке. Еще через двадцать лет меня сделали членом президиума ЦК КПСС. Такая жизнь.