В тридевятом царстве, тридесятом государстве, в котором было всё не
так, как врут и до сих пор, будучи в те незапамятные времена еще
студенткой, устроилась я подрабатывать фельдшером на «скорую».
А как
раз тогда Чернобыльская атомная станция рванула. Хорошо рванула,
основательно. Не как какая-нибудь хилая японская Фукусима, а сразу же на
пол-Европы с гаком. Под лозунгом «Советский мирный атом — в каждый
дом».
Радиации народ, естественно, стремался. Чернобыльское облако до
Ленинграда как бы не дошло, но продукты-то из тех краев всё равно на
рынки попадали. Черешня «из-пид Таллинщины», например. Вроде бы
дозиметрический контроль какой-то был, но поди в тогдашнем нашем
царстве-государстве разбери, кто там что и каким местом контролировал.
В
тот веселый период я и пришла работать на «скорую». Дружный коллектив
подстанции на Васильевском, куда я угодила, состоял по большей части из
людей интеллигентных, а потому дежурного крещения новичка посредством
чая с пятью ампулами мочегонного я счастливо избежала. Как выяснилось
позже, юмор у моих новообретенных коллег был куда своеобразнее.
На
обкатку меня определили к давно сработавшейся бригаде, состоявшей из
мрачного доктора и очень веселого фельдшера. Хорошая была бригада. К
моему полному невежеству прожженные скоростники отнеслись с пониманием и
пояснений не жалели.
После первого же вызова наш «рафик» лихо затормозил у Василеостровского рынка. Фельдшер заговорщицки шепнул мне на ухо:
— Спецзадание. Только для партийных. Ты член партии?
Я растерянно помотала головой.
— Ну хоть комсомолка?
Я кивнула.
— Тогда ладно, только не треплись!
Я клятвенно пообещала.
Мы
во всей своей скоропомощной форме по-деловому двинулись к фруктовым
рядам: мрачный доктор с непонятным чемоданчиком в руках, фельдшер с
прихваченной из машины простыней не первой свежести и я в кильватере,
жутко гордая своей причастностью к каким-то важным тайнам.
Остановившись
у лотка с черешней покрасивее, доктор поднял чемоданчик на уровень
прилавка. Загадочный предмет немедленно заверещал.
— Дозиметр, новейшая секретная модификация, — немедленно просветил меня фельдшер.
—
Дозиметрический контроль, — сурово буркнул доктор продавщице. —
Запредельное превышение допустимого уровня радиации. Товар опасен для
окружающих и подлежит немедленной конфискации.
Звучало так, что
пререкаться было бесполезно. Торговка только горестно вздохнула, глядя
как доктор и фельдшер заворачивают ящик с отборной черешней в изрядно
попользованную простыню и уносят в машину. Я следом трепетно несла
секретный чемоданчик.
В машине ящик положили на носилки, рядом с моим
местом. Я осторожно поинтересовалась, долго ли мне возле этой
запредельно радиоактивной пакости сидеть. Мрачный доктор немедленно
высказался в том ключе, что на хрена они меня с собой тащили, было же
сказано — только партийным, и вообще, предыдущая новенькая тоже сильно
возмущалась, так и довозмущалась до увольнения. Я испуганно заткнулась.
Дальше — больше.
Следующий
вызов был (помню как сейчас) в котельную, расположенную на задворках
Государственного университета. Едва мы въехали на территорию этого
почтенного учреждения, доктор с фельдшером многозначительно
переглянулись. Доктор снова вытащил свой секретный чемоданчик, который
вновь старательно заверещал. Фельдшер пнул водителя в бок, тот
немедленно притормозил и дальше ехал медленно, выписывая замысловатые
зигзаги.
Я очень робко поинтересовалась:
— А здесь что, тоже радиация?
— Здесь немецкие мины, еще с войны остались, — снизошел до объяснений суровый доктор.
Я оробела окончательно, но всё-таки решилась уточнить:
— А дозиметр тогда зачем?
—
А это не только дозиметр, это еще и миноискатель. Особая стратегическая
разработка, исключительно для ленинградской «скорой», — доверительно
сообщил мне фельдшер.
Я вновь заткнулась, напрочь изничтоженная собственным невежеством.
Молчала
на вызове, молчала всю дорогу до станции. Молчала на станции, куда
доктор с фельдшером торжественно внесли ящик с конфискованной черешней. В
конце концов черешня оказалась на обеденном столе, при этом вместо
скатерти была использована та же простыня. На халявную черешню к
накрытому столу подтянулся весь наличный коллектив подстанции.
Тут я не выдержала:
— Как же так, она же радиоактивная, — растерянно сказала я.
— Да ну? — натурально удивился доктор.
— И с чего ты это вдруг взяла? — невозмутимо поддержал коллегу фельдшер.
Я вовсе растерялась.
—
Так вы же ее сами проверяли. Дозиметром с миноискателем, — я показала
на стеллаж с аппаратурой, где среди прочего стоял тот самый чемоданчик, —
этим вот, новейшим, засекреченным!
Народ ржал долго. Смачно ржал, со
вкусом, от души. Временами выпадая в белый, под цвет халатов,
творожистый осадок. А когда все кое-как отхохотались, а иные даже
отыкались, объяснили мне, что поразивший мое юное воображение
таинственный прибор представляет из себя простой кардиофон.
«Стратегическая разработка», уже порядком устаревшая, предназначалась
всего-навсего для передачи ЭКГ по телефону. На расшифровку в
общегородской диагностический кардиоцентр. Была в те незапамятные
времена такая ерунда.
Словом, грамотно коллеги порезвились, содержательно.
Обижаться
я на них особенно не стала. Развели и развели, новичку положено. К тому
же и сама могла бы поработать головой. Ну какие, на фиг, мины могут
быть на территории Университета? Тем более немецкие.
А вот дальше…
Ну не могло так просто мое первое скоропомощное дежурство завершиться! Просто по определению не могло.
Так что дальше получилось больше.
Глубокой
ночью, благополучно сдав в больницу очередной инфаркт, мы с надеждой
отдохнуть ехали на станцию. Внезапно, разбивая вдребезги мечты чуток
поспать, засипела рация. Тоже новейшая стратегическая разработка, я уже
помалу разбираться начала. Времен Очакова и покоренья Крыма.
Нас вызывала Центральная диспетчерская «скорой помощи».
— Бригада номер (прозвучал наш номер), вызывает Центр!
— Слушаем вас, Центр, — мрачно отозвался доктор.
— Бригада номер (снова прозвучал наш номер), вы где?
— Мы — здесь, — содержательно ответил мрачный доктор.
— Здесь — это где? — сурово уточнил Центр.
— У больницы Ленина, — еще мрачнее отозвался доктор.
— А какого черта вы у больницы Ленина, если вы уже как полчаса должны быть на Крещатике? — грозно вопросил неугомонный Центр.
Доктор опешил:
— На каком Крещатике?
— В Киеве один Крещатик!
Доктор начал заикаться:
— В к-каком Киеве?!
Центр с подозрением спросил:
— Вы там что, радиоактивной черешней обожрались?
Доктор выглядел так, словно без кастинга угодил в участники реалити-шоу Иоанна Богослова «Апокалипсис».
— Короче, — грозно подытожил Центр, — если через пять минут не будете на адресе, считайте, вы уволены!
На этом связь прервалась. Почему-то вся бригада, включая водителя, дружно посмотрела на меня.
— Я в Киев на Крещатик не могу. Мне к первой паре в институте надо быть, — на всем серьезе сообщила я.
Обалдевший
доктор немедленно связался с Центром сам. По той же самой рации. Центр,
выслушав галиматью про Киев и Крещатик, мягко посоветовал ему прилечь и
протрезветь. Как-то даже слишком мягко посоветовал. Уточнять, какой это
на сей раз оказался Центр и не надо ли нам всем сейчас же ехать на
Арбат, к примеру, доктор не отважился.
Пришлось признать, что
несколько минут назад мы по нашей маломощной рации, которая и в
городе-то глючит через раз, в самом деле говорили с Киевом.
Крайней в этом казусе назначили меня.
—
Ну хорошо, мы тебя разыграли. Ладно, ты нам отплатила. Но как, — утеряв
всю свою мрачность и суровость, допытывался доктор, — как?! Объясни,
будь человеком, как ты это сделала?
Остаток ночи я с пеной у рта
доказывала всем, что я здесь ни при чем. Рацию не трогала, радиоволной
паранормальным способом не управляла, в чертовщине до сих пор не была
замечена. До пока я с ними не связалась.
Всё равно коллеги не
поверили. Мало того что поспать не дали, до утра пытая что да как, так
еще на всю подстанцию ославили. Будто бы в моем присутствии жуть с
мрачным уклоном завсегда случается, а по ночам особенно. В неуставных
отношениях с нечистой силой прямо обвинили, можно так сказать.
А впрочем — не без основания, замечу я, друзья, не без основания…
