Сначала Муся была живой легендой Суровых Минских Заводчиков, а теперь стала мертвой. Все
началось с того, что Муся, собственно, умерла, и ко мне пришла
скорбная лицом и духом Лиза. Мы с Мариной посочувствовали ее горю
(сочувствие было своеобразным, напоминая фильм "Тринадцатый воин" - "Что
это за праздник и где ваш вождь?" - "Он умер, это похороны!", но
искренним), помянули Мусю персонально испеченной поминальной ватрушкой,
но похороны отложили, ибо была зима и долбить землю кайлом, даже ради
Муси, мы не стали.
Муся кротко лежала в Лизиной морозилке до весны,
пока земля не оттаяла и к нам в гости не приехала питерская знакомая,
которой мы живо составили культурную программу: покататься на лошадях и
похоронить Мусю. Лиза притащила Мусю ко мне, и мы поехали на конюшню. Увы,
по приезду оказалось, что весна настала только в Минске, а за городом,
где Мусин дух мог бы наконец упокоиться, еще стоит вода по колено.
Конское. Мы решили, что Муся заслуживает лучшего, увезли ее обратно и помянули еще раз. -
Слушай, Оль, - заискивающе сказала Лиза перед уходом, - а можно, я ее у
тебя оставлю? А то чего ее туда-сюда таскать, все равно ж вместе
хоронить будем. Пусть она теперь у тебя полежит, а то меня свекровь с
ней домой назад не пустит!
Следующий месяц Муся лежала в моём
морозильнике. Я периодически натыкалась на нее в поисках пельменей, и,
одолеваемая девичьей памятью и старческим склерозом (в тридцать лет
между ними устанавливается гармоничное равновесие), с огромным интересом
разворачивала трехслойный пакетик, находила в нем несгибаемую Мусю,
восклицала:"Твою мать, мертвая крыса!!!" "Покойся с миром!" и поспешно совала обратно. Наконец
весна наступила уже без дураков, даже сады зацвели, и мы решили, что
пора наконец Мусе покинуть сию юдоль скорби, печали, пельменей и
циничных минских заводчиков. Мы забрали Мусю и поехали к Лизе на дачу на шашлыки, решив в очередной раз совместить приятное с печальным. От идеи предварительно замариновать Мусю мы отказались, а зря!
На
даче, уже сформировав похоронный кортеж, мы обнаружили, что у Лизы нет
лопаты. Только топор, коса и грабли. Пришлось взять складную саперную из
моего багажника. Мы взяли Мусю, зашли поглубже в лес, любовно нашли
самое достойное Муси место среди цветущей кислицы и ландышей, сделали
два копка и сломали лопату. У самого основания, так что проще было бы
доделать могилу косой. Тогда мы решили, что сама судьба не дает нам совершить ошибку и требует Мусиной кремации. Увидев
нас снова с Мусей, Лизин муж слегка позеленел, а услышав о кремации,
решительно заслонил собой мангал. Мы не стали настаивать, зашли за дом,
развели там погребальный костер и водрузили на него Мусю. Тут-то и оказалось, что все-таки надо было если не замариновать Мусю, то хотя бы разморозить. У меня хороший морозильник, Либхер, выставленный на максимум.
Муся
лежала в огне, как неопалимая купина, и только чуть-чуть плавилась и
чадила. Суровые Минские Заводчики смотрели на нее в священном ужасе, и
потому проморгали появление грозовой тучи, которая, видно, тоже
приползла специально на похороны Муси - когда злосчастная крыса наконец
начала подавать признаки упокоения, сверху хлынуло так, что мы мигом
промокли до нитки, а костер - до щепки. ТРИ РАЗА Суровые Минские Заводчики пережидали дождь в погребе, выползали и заново разводили костер. Три раза туча возвращалась и рыдала над Мусей крокодиловыми слезами. Похороны закончились только поздним вечером, когда мы сами прокоптились насквозь и не уже могли ни плакать, ни смеяться. НО МУСЮ МЫ ВСЕ-ТАКИ ПОХОРОНИЛИ!!!!
С тех пор в устах Суровых Минских Заводчиков известная присказка звучит так: "Хоронили Мусю, порвали два баяна".
