и
мы с мамой. Потому что дядя Толя ростом с лося (с рогами включительно) и
весит сто двадцать кэгэ - столько же, сколько мы с ней вместе взятые. И
у нас из оружия только детская скакалка, а ею от лопаты не отмахаешься.
Дядя Толя прошел по опустевшей деревне, размеренно матерясь под
нос. Остановился напротив нашей калитки. И вдруг, к нашему ужасу,
перелез через нее, заранее перебросив лопату.
- Алена! - сказала мама очень храбрым дрожащим голосом. - Надо его отвлечь.
- Отвлечь от чего? - спросила я.
- От нас, - сказала мама. - Давай мы с тобой бросим что-нибудь ему из окна.
Тем временем дядя Толя забрел под навес и злобно швырнул на землю несколько поленьев.
- Давай, - согласилась я. - Например, гранату. У тебя есть граната?
Мама
сказала, что у нее даже завалящегося ружья в доме не водится. А то бы
она уже давно открыла сезон охоты на дядю Толю, хоть он и наш сосед
через улицу.
Дядя Толя под окнами издал такой рык, что закачались яблони. Мама осторожно выглянула из-за занавески и вскрикнула.
- Мам, ты чего? - испугалась я. - Он ломится в дом?
- Нет! - прохрипела мама. - Он идет к клумбе с настурциями!
Надо
сказать, что мама любит цветы, и они платят ей взаимностью. Все, кроме
настурций. Но в тот год у мамы первый раз клумба покрылась желтыми и
оранжевыми цветами, и она хлопотала над ними больше, чем надо мной,
когда я поступала в институт.
Дядя Толя действительно направлялся к настурциям. Он дошел до клумбы, остановился и перехватил лопату поудобнее.
Мама приглушенно пискнула и метнулась к двери. Прежде, чем я успела ее остановить, она уже стояла на крыльце.
- Анатолий Семенович! - крикнула мама.
Дядя Толя опустил занесенную лопату и перевел на маму мутный взгляд.
- Анатолий Семенович,
не здесь! - решительно сказала мама.
Дядя
Толя смотрел на маму. Я стояла за ее спиной, не дыша. Видно было, как
он мучительно обдумывает что-то. Хотелось верить, что не наименее
гуманный способ убийства.
- А где? - с безмерной русской тоской спросил дядя Толя. - Скажи, где?!
-
Там! - сказала мама и протянула руку к нашей старой бане, стоявшей на
самом краю участка. В этот момент она выглядела как Ленин на броневике. -
Внутри.
- Точно? - усомнился дядя Толя.
- Клянусь! - поклялась мама, не отводя направляющей длани.
Дядя
Толя вздохнул, развернулся и пошел к покосившейся баньке. А мама
немедленно помчалась к настурциям, чтобы убедиться, что с ними все
порядке.
Настурции цвели и пахли, и моя храбрая мама облегченно выдохнула.
- Мам, - спросила я, глядя вслед дяде Толе, ввалившемуся в предбанник. - Тебя совесть не мучает?
- Еще нет, - сказала мама, проследив за моим взглядом.
Через некоторое время из бани раздался крик.
- Вот теперь немного мучает, - призналась мама.
Старой
баней мы не пользовались уже много лет. В предбаннике, прямо над
входом, завелось гнездо шершней. Зашедший внутрь человек, выпрямившись,
неизбежно должен был задеть головой гнездо. Особенно если он ростом с
лося с рогами включительно.
Когда дядя Толя вывалился из бани,
размахивая лопатой, мама вздохнула. Она смотрела вслед соседу с таким
выражением, с каким святоша смотрит на грешника, которого терзают бесы: с
напускным сочувствием и тихим злорадством.
Дядя Толя проворно
пересек наш участок и с молчаливой сосредоточенностью побежал по
соседскому, перепрыгивая через грядки картошки. Лопата ему мешала, и он
ее бросил.
Мама потом подобрала ее и отнесла тете Шуре.
И
между прочим, та была очень обижена на нас. Потому что на ком сорвал
свой гнев ее протрезвевший супруг? Правильно, на тете Шуре.
А к моей милой интеллигентной маме идти побоялся :).
eilin_o_connor
