У женщины были черные волосы и очень белая
кожа. И ярко-алое кримпленовое платье без рукавов (кажется, похожее было
в конце 70-х годов у моей матери). Я не могла оторвать от
посетительницы глаз и почти не обращала внимания на ее ребенка —
худенький мальчик лет семи-восьми в углу тихо рассаживал плюшевых
зверюшек в вагоны игрушечного паровоза.
За окном стояла зима.
— Простите, вам не холодно? — не удержалась я.
—
Нет, — улыбнулась женщина. — Я поваром работаю. Смена по 12 часов. Там
возле плиты так нагреешься, что после и охолодеть не успеваешь.
— Понятно, — кивнула я. — Что привело вас ко мне? Как вас зовут?
—
Да вот его учительница из школы гонит, — женщина мотнула треугольным
подбородком в сторону сына. — Говорит, что он дефективный. А меня Ритой
кличут.
— Так. Где ваша медицинская карточка? — прежде всего меня
интересовали ранние вердикты невропатолога. Была ли родовая травма? Как
шло развитие?
— Да у нас вот, — Рита показала мне жалкий листок с
одним подклеенным анализом. — Мы ж без прописки тут. За деньги все. И в
школу его с трудом устроили, не хотели брать. Если погонят, тогда как
же?
Я представила себе, как она в своем
пожарном (явно выходном) платье приходит к директору школы и со
специфическим произношением (какой-то диалект из средней России?) просит
взять в школу нигде не прописанного сына. Но, может быть, мальчик и
вправду отстает в развитии? Я хороший интуитивный диагност, слабоумия у
ребенка, за игрой которого наблюдаю уже с четверть часа, не вижу, но
ведь здесь вполне может быть темповая задержка или, что еще более
вероятно, педагогическая запущенность.
— Расскажите все с самого
начала, — попросила я. — Состав семьи. Чем болел Миша из серьезных
заболеваний? Не было ли травм головы?
— Мы с мужем тут. Он тоже
поваром работает. А Миша ничем не болел, — сказала Рита. — Не глядите,
что на вид хлипкий. И головкой не ударялся. Он вообще не хулиганистый,
тихий, сидит все, книжки читает.
— Сам читает? — удивилась я. Заглянув в карточку, я уже знала, что Мише восемь лет.
— Да, сам, — кивнула Рита. — Книжки из библиотеки берем. Каждую неделю ходим. Иногда ему не хватает.
— Мишенька, а какие книги ты особенно любишь читать? — спросила я. — Сказки? Приключения?
— Про природу, — тихо ответил Миша.
— А! Про животных? — догадалась я. — Бианки читал, да?
— Мне больше всех Пришвин нравится.
— При... Пришвин?! — запнулась я и глупо спросила: А почему?
— Утешно очень, — ответил Миша. — Про красоту.
Та-а-ак. И этого, читающего Пришвина во втором классе ребенка записали в дефективные?
Я
разозлилась. Быстренько протестировала Мишу обычной батареей тестов.
Память слабенькая, но в норме, общая информированность даже хорошая,
концентрация внимания снижена. И удивительная, какая-то напевная речь и
мягкость оценок.
Рассказ о родной деревне: «Соловьи — деревня наша. На реке стоит, на двух берегах, как большие ворота...»
— Какое красивое название! — заметила я.
—
А воздух какой вкусный! — с энтузиазмом подхватил Миша. — А река! А
гроза в полях! Загляденье просто — краше мест во всем свете нету! А по
весне и вправду соловьи в сиренях поют-заливаются — их там
много-премного.
«Соловьи в сиренях» — офигеть можно!
В голове вертелись строчки из Гумилева:
«...некрасив и тонок, / Полюбивший только сумрак рощ, / Лист опавший, колдовской ребенок, / Словом останавливавший дождь».
— Что учительница-то говорит?
—
Буквы пропускает. Задачки, как оформить, не понимает, — честно
вспоминала Рита. — В основном: что он вечно витает где-то, ее не слышит.
«А
ты скажи что-нибудь, что этому ребенку, тянущемуся к утешности и
красоте, было бы интересно!» — злобно подумала я в адрес учительницы.
— Откуда вы здесь вообще взялись? – спросила я. – Без прописки и поварами?
—
Муж в другом месте работает: я на смене, он с Мишкой дома, в школу его,
поесть готовит, и все. Потом наоборот. Из деревни мы оба, там и училище
закончили.
— Отчего же уехали?
— Дак мы же не насовсем.
Деньги нужны — дом новый в деревне построить. В Питере заработать
быстрее. Старый-то дом, что от моих бабки с дедом остался, совсем в
землю ушел, нельзя в нем жить. А мы хотим большой дом, светлый и чтобы с
верандой и перед окнами цветник. Пруд расчистим. Детей еще родим, Мишка
маленьких любит, просит все время братика и сестричку.
Я словно
наяву увидела этот светлый, еще пахнущий смолой дом, полный детей,
выбегающих на лужайку перед домом, играющих среди цветов или в тени на
берегу пруда. Глаза защипало от сентиментального умиления. Потом
расчетливо прикинула. Постройка дома в довольно глухой, судя по всему,
деревне, да еще с применением своих собственных сил, не должна встать
особенно дорого.
— Обязательно построите! — воскликнула я.
—
Беда у нас, — нахмурилась Рита. Словно облачко набежало на белое лицо. —
Деревня на двух берегах. На другом от нас — дорога с автобусом, садик,
школа, все. Два года тому назад мост паводком снесло. Нового даже не
обещают, колхоз развалился, денег нет. Летом на лодке можно, зимой по
льду. А вот весной и осенью никак.
— Ну так построите дом в другой половине деревни. Или вообще где-нибудь в райцентре, чтобы детям...
—
Не, этого мы никак не можем, — спокойно сказала Рита. — Там же земля
наша, родина. Она к себе манит. Там пруд с березкой, которую моя мамочка
сажала, дедули с бабулей могилка на взгорке, там все. Вы понять можете?
—
Могу, — твердо сказала я. — Я ленинградка-петербурженка в восьмом
поколении, мне почти везде в мире нравится, но после двух недель
отсутствия всегда хочется домой.
— Хорошо, — сказала она. — А то
многие над нами смеются. А вы с ним-то еще поговорите? Про деревню он
хоть сто часов подряд готов, а вот наказ дадите? Чтобы он учительницу в
школе слушал?
Сказать честно, мне не хотелось давать Мише никаких
наказов. Чтобы успокоить Риту, я что-то такое пробубнила и даже дала
одно упражнение на развитие концентрации внимания.
Потом решительно сказала:
— Я вашей учительнице письмо напишу. Свое заключение про Мишу. Запечатанное. Такой порядок. Вы передадите.
— Конечно, конечно, — закивала Рита.
Я
написала, что Миша ужасно талантливый, что он читает книги, говорит,
чувствует и мыслит, опережая возраст, что главное — это внимательно к
нему присмотреться и тогда... Я сослалась на все свои регалии и чуть ли
не на печатные работы. Я заляпала письмо всеми печатями, которые нашла в
родной поликлинике и едва удержалась, чтобы в конце не шлепнуть
«я/глист не обнаружены».
Я хорошо помнила соответствующие работы психологов. Учительница должна была впечатлиться.
— Придете ко мне через два месяца, — сказала я. — Если не поможет, раньше.
Они
пришли. И удивленно сказали, что все наладилось. Учительница теперь
Мишу почти всегда хвалит, часто вызывает рассказывать и ставит другим в
пример, а задачки задает на дом.
— Возьмите Мише в библиотеке
стихи Гумилева, — не удержалась я. — Ему должно понравиться. «Далеко,
далеко на озере Чад изысканный ходит жираф...»
— Мне больше
другое нравится, — сказал Миша и прорычал, не убирая с лица лукавой
улыбки: «... Или бунт на бор-рту обнар-ружив, из-за пояса р-рвет
пистолет, так что сыплется золото с кр-ружев р-розоватых бр-рабантских
манжет!»
— Ур-ра! — тихо сказала я.
Это было в
перестройку, много лет назад. Но и сейчас я иногда вспоминаю их и думаю:
вернулись ли все они в деревню Соловьи? Построили ли дом с цветником и
березой? Каким вырос «колдовской ребенок» Миша? И наконец: восстановили
ли снесенный паводком мост через реку, соединяя две, так долго
разделенные, стороны?
отсюда
