Деревенька, как деревенька. Много таких. Вот
только загорают на берегу пруда некоторые не по-деревенски совсем. Гошка
с Генкой. Расстелили верблюжье одеяло старое, загорают и на тонконогих
девчонок смотрят, а Светка с Ольгой им на мостике отсвечивают. Это Гошка
им втер, что стоя у воды загорать лучше получается, вот они и стоят. А
Гошка с Генкой смотрят, когда девчонки на мостике стоят, на них смотреть
удобнее, а Гошка в Светку уже четыре года влюблен летом. Он бы и зимой влюблен был, но зимой они не видятся, а учатся в разных городах. Этой зимой будут в седьмых классах учиться. Генке Ольга нравится. Ишь, как красиво стоит, думает Генка, как будто нырять собирается «рыбкой». Сейчас прыгнет. - Не, Ген, не прыгнет, - встревает Гошка в Генкины мысли, - она плавать не умеет. - А твоя Светка, - обижается Генка, - а твоя Светка тоже только по-собачьи плавает. -
Нет, ты лучше скажи, зачем девки лифчики носят? – Генка уже не
обижается, а философствует в меру сил, - Ольга четыре года назад без
всякого лифчика купалась. Сейчас-то он ей зачем? - Ген, а ты ее и спроси, - Гошка устраивается поудобней, - вдруг расскажет? - Дааа, спроси, - возмущенно протянул Генка, - сам спрашивай. Она хоть и в лифчике, а дерется как без него.
-
Чего делаете, мужики? – к пруду подошел зоотехник Федька –
двадцатитрехлетний парень, почитаемый Генкой и Гошкой уж если не
стариком, так вполне солидным и немного глуповатым человеком, - я тут у
Куркуля ружье сторговал немецкое, айда на ферму испытывать. - Врешь,
Федька, - не поверил Генка, - нипочем Куркуль ружье не продаст, оно ему
от отца досталось, а тому помещик за хорошую службу подарил. -
А я слышал, что Куркуль ружье в том разбитом немецком самолете нашел,
что в войну золото вез. Ружье взял, а золото перепрятал, - возразил
Гошка, - но тебе, Федька, он его все равно не продаст. Жадный потому
что. А у тебя столько денег нет. - Продаст, не продаст, здоровы вы
рассуждать, как я погляжу, - надулся Федька, - я ведь и один ружье
отстрелять могу. А вы сидите тут, на девок пяльтесь. Последний раз
спрашиваю: идете, нет? - Идем, идем, - Генка свистнул, а Гошка махнул
рукой обернувшимся девчонкам: ждите, мол, у нас тут мужские дела, скоро
придем. И они пошли.
До старой летней фермы недалеко совсем – с
километр. Зимой там пусто, а на лето телят пригоняют из совхоза. Сейчас
день, телята на выпасе, ферма пустая. Голуби одни комбикорм жрут. Одна
такая сизая птица мира больше килограмма в день сожрать может, а их тут
сотни. Не любят их за это в деревне. Конкуренция. Комбикорма совхозным
телятам не хватает, у скотников своя скотина по дворам есть просит и
голуби еще. Никакого прибытка с голубей – одно разорение. Вот поэтому
Федька на ферму и пошел ружье отстреливать. Хоть и пьяный, а пользу для
хозяйства блюдет. Шли молча. Генка думал, дадут ли ему пострелять, и
попадет ли он в голубя на лету. Гошка размышлял, откуда, все-таки,
взялось ружье у Куркуля. И только Федька просто шел и не думал. Думать
Федька не мог. Голова раскалывалась, в глазах плыли радужные пятна, и
даже слюны не было, чтоб сплюнуть. Насчет ружья Федька ребятам не
врал: Василь Федорыч – старик, прозванный в деревне куркулем, за крепкое
хозяйство, большой дом и прижимистость, действительно, согласился
продать ему ружье за недорого. Раз в год, в начале июня, Куркуль
уходил в запой. То ли входила в нужную фазу луна, то ли еще какая Венера
заставляла его тосковать по давно умершей в июне жене, а может Марс
напоминал о двух июньских похоронках, полученных им в разные военные
года на обоих сыновей, но весь год Куркуль, можно сказать, что и не
употреблял для мужика, а каждый июнь пил беспродыха.
Федька подгадал. Две недели назад он зашел к старику за каким-то, забытым уже, делом, да так и остался. На
исходе второй недели пьянки, Василь Федорыч достал из сундука,
завернутый в чистую холстину, двуствольный Зауэр и отдал его Федьке.
Бери, пользуйся. Я старый уже охотиться, а такому ружью негоже без дела
лежать. Ружье без дела портится, как человек. А сто рублей ты мне в
зарплату отдашь. Федька, хоть и пьяный, а сообразил, что ему повезло.
Как отдать сто рублей с зарплаты, которая всего девяносто он не
сообразил, а что повезло – понял сразу. Забрал ружье и ушел, чтоб
Куркуль передумать не успел. За патронами домой и на ферму пробовать.
Мать пыталась было отобрать, видя такое пьяное дело, но он вывернулся и
удрал. Ребят встретил по дороге. Голова раскалывается просто, а на миру и
смерть красна и болит вроде меньше, поэтому позвал и даже уговаривал.
Дошли
до фермы, ворота настежь, голубей пропасть. Вспорхнули было, когда
Федька с ребятами в ворота вошли, потом опять своим делом увлеклись: кто
комбикорм клюет, кто в навозе ковыряется. Федька тоже с ружьем поковырялся, собрал, патронов пару из кармана достал. Зарядил. -
Дай стрельнуть, а? – не выдержал соблазна Генка, - вон голубь на
стропилине сидит. И гадит. Не уважает он тебя, Федь. Ни капельки. Давай я
его застрелю? - Я сам первые два, - Федька прицелился, - вдруг чего с ружьем не так… -
Бабах, - сказало ружье дуплетом, и голубь исчез. Вместе с голубем исчез
изрядный кусок трухлявой стропилины, а через метровую дыру в шифере,
сквозь дым и пыль в ферму заглянуло солнце. - Ну, как я его? – Федька опустил ружье. -
Никак, Федь. Улетел голубь. Ни одного перышка же не упало. Говорил же,
дай я стрельну, или Гошка вон, - Генка покосился на приятеля, - он
биатлоном занимается, знаешь, как он из винтовки садит? А ты мазло,
Федь. - Ах, я - мазло? Сами вы … – Федька, никак не мог найти
множественное число от слова «мазло», - Сами вы мазлы косые. И
стрельнуть я вам не дам, у меня все равно патроны кончились. - Не, Ген, - Гошка друга не поддержал, - попал он. Картечью, видать, стрелял. Вот и вынесло голубя вместе с крышей. - А у вас выпить ничего нету, - невпопад спросил Федька, поставив ружье к стене и зажав голову ладонями, - лопнет сейчас голова. -
Откуда, Федь? - Гошка повернулся к зоотехнику, - мы обратно на пруд
пойдем, и ты тоже беги отсюда. А то Лидка с обеда вернется, она тебя за
дырку в шифере оглоблей до дома проводит. И ружье отобрать может, и по
башке больной достанется. - Идите, идите, в зеленую белку я все равно
попал, - сказал Федька вслед ребятам и засмеялся, но они не обратили на
его слова никакого внимания. А зря.
Вечером, а по деревенским меркам
– ночью у Гошки было свидание. На остановке. Эта автобусная остановка
на бетонной дороге из города в город мимо деревеньки, стояла к
деревеньке «лицом» и служила всем ребятам местом вечернего сбора и
своеобразным клубом. Автобусы днем ходили раз в два часа, последний
автобус был в половину одиннадцатого вечера, и, после этого, угловатая
железобетонная конструкция с тяжеленной скамейкой, отходила в
безраздельное ребячье пользование. Девчонки вениками из пижмы выметали
мусор, оставленный редкими пассажирами, Гошка притаскивал отцовский
приемник ВЭФ и посиделки начинались. Обычно сидели вчетвером. Но
сегодня к Генке приехали родители, Ольга «перезагорала» на пруду и
лежала дома, намазанная сметаной. Пользуясь таким удачным случаем,
вдобавок к ВЭФу, Гошка захватил букет ромашек и васильков для
романтической обстановки.
Светка не опоздала. Они посидели на лавочке
и поболтали о звездах. Звезд было дофига и болтать о них было удобно.
Как в планетарии. - А средняя звезда в ручке ковша Большой медведицы
называется Мицар, - Гошка невзначай обнял Светку левой рукой, правой
показывая созвездие, - видишь? Она двойная. Маленькая звездочка рядом
называется Алькор, по ней раньше зрение проверяли в Спарте. Кто Алькора
не видел, со скалы сбрасывали. Видишь? - Вижу, - Светка смотрела
вовсе не на Алькор, - Вижу, что ты опять врешь, как обычно. А у тебя
волосы вьются, я раньше не замечала почему-то. После таких слов
разглядывать всяких Мицаров с Алькорами было верхом глупости, и Гошка
собрался было Светку поцеловать, но в деревне бабахнуло.
- Стреляют где-то, - немного отстранилась Светка, - случилось чего? - Федька у Куркуля ружье купил. Пробует по бутылкам попасть. - Ночью? Вот дурак. Его ж побьют, чтоб не шумел. - Дурак, ага, - и пьяный еще. Пусть стреляет, ну его нафиг, - согласился Гошка и нагло поцеловал Светку в губы. Светка не возражала. В деревне опять бабахнуло, и раздался звон бьющегося стекла. -
Целуетесь, да? – заорали рядом, и из кювета на дорогу выбрался
запыхавшийся и взлохмаченный Генка, - целуетесь. А там Федька с ума
сошел. Взял ружье, патронташ полный с картечью и по окнам стреляет.
Белки, говорит, деревню оккупировали. Зеленые. К нам его мать забегала
предупредить. Ну я сразу к вам и прибежал. Пойдем сумасшедшего Федьку
смотреть? В деревеньке бухнуло два раза подряд. Пару раз робко
гавкнула собака, кто-то яростно заматерился. Бабахнуло снова, громче,
чем раньше, и снова звон стекла и жалобный крик кота. - Дуплетом бьет, - с видом знатока оценил Генка, - до теть Катиного дома добрался уже. Пойдем, посмотрим? - Сам иди, - Светка прижалась к Гошке, - нам и тут хорошо. Да, Гош? -
Ага, хорошо, - как-то неубедительно согласился Гошка, - чего там
смотреть? Что мы Федьку пьяного не видели? Нечего там смотреть.
А смотреть там было вот что: Федька шел по широкой деревенской улице и воевал с зелеными белками. - Ишь, сволота, окружают, - орал он, перезаряжая, - врешь, не возьмешь! Красные не сдаются! И
стрелял. Проклятущие и зеленые белки были везде, но больше всего их
сидело на светящихся окнах. Гремел выстрел, гасло окно, и пропадали
зеленые белки. Федька поравнялся с домом тети Кати, где за забором,
на толстенной цепи сидел Джек. Пес имел внешность помеси бульдога с
носорогом и такой же характер. В прошлом Джек был охотничьей собакой,
ходил с хозяином на медведя и ничего не боялся. Из охотничьих собак
Джека уволили из-за злости, да и цепь его нрав не улучшила. Джек ждал.
Раз стреляют, значит сейчас придет хозяин, будет погоня и дичь. И лучше,
если этой дичью будет этот сволочной кот Пашка, нагло таскавший из
Джековой миски еду. От мысли о Паше шерсть на загривке встала дыбом.
Нет, утащить еду это одно, а жрать ее прям под носом у собаки – это
другое. Прям под носом: там, где кончается чертова цепь, как ее не
растягивай. Возле калитки появился человек с ружьем.
- Гав? - вежливо спросил Джек, - Гав-гав. Хозяин
это ты? Отстегивай меня быстрей, пойдем на Пашку охотиться. Так понял
бы Джека любой, умеющий понимать собачий язык. Федька не умел. Он и
зеленых белок понимал с большим трудом, не то что собак. - Белка! – заорал он, увидев собаку, - главная белка! Собакой притворяется. Сейчас я тебя. Федька поднял ружье и выстрелил. -
Гав? – опешил пес, когда картечь просвистела у него над головой, -
совсем охотники офонарели. Кто ж по собакам стреляет? Стрелять надо по
дичи. В крайнем случае, - по котам. Вот Пашка… Джек не успел закончить
свою мысль, как над его головой свистнуло еще раз. - Не, ребята,
такая охота не для меня. Ну вас нафиг с такой охотой. Пусть с вами эта
скотина Пашка охотится. Так подумал, или хотел подумать Джек, поджал
хвост вместе с характером, мигом слинял в свою будку, вжался в подстилку
и закрыл глаза лапой. Бабах! – снова грохнуло от калитки, и по будке
стукнула пара картечин. - Не попал, - не успел обрадоваться Джек, как снаружи жалобно мяукнуло, и в будку влетел пушистый комок. -
Пашка?! – по запаху определил пес, - попался сволочь. Вот как все
кончится, порву. Как Тузик грелку порву. Пес подмял под себя кота и
прижал его к подстилке. Кот даже не мяукнул.
Федька снова
перезаряжал. В патронташе осталась всего пара патронов, а белок было еще
много. Хорошо хоть главную белку грохнул. Здоровая была, надо потом
шкуру снять, - на шубу должно хватить. Патрон встал наискось, Федька
наклонился над переломленным ружьем, чтоб подправить. Что-то тяжелое
опустилось ему на затылок. Белки пропали, и Федька упал, как
подкошенный. Куркуль, а это был он, потер правый кулак о ладонь левой руки и крикнул в темноту: - Лидка, ты тут? Иди скорую ему вызови. Скажешь белая горячка у парня. Милицию не вызывай, я сам с участковым разберусь.
Лидкой звали председателя сельсовета и владелицу единственного телефона в деревеньке. -
Перестал стрелять вроде, - на автобусной остановке Генка поднялся со
скамейки, - патроны видать кончились. Пойдете смотреть? Нет? Ну я один
тогда. Целуйтесь себе. Генка направился в деревню. А в деревне, в
собачьей будке возле теть Катиного дома Джек привстал и обнюхал
перепуганного кота. Хотел было разорвать и, неожиданно для себя, лизнул
Пашку в морду. Пашка, обалдевший от таких собачьих нежностей, вылез из
будки, потянулся и отправился по своим кошачьим делам. Не оглядываясь. А
утром, проснувшийся Джек, нашел возле своей миски, толстую мышь. На
своем обычном месте, там где кончается собачья цепь, сидел Пашка,
вылизывался и, кажется, улыбался.
