С Лариской у нас так. Она
звонит, мы активно общаемся пару недель, обсуждаем общую знакомую В.,
которая всё не может определиться и её уже лет двадцать мотает по всей
шкале, от 46-го до 52-го размера. Я завидую 46-му размеру В., а Лариска 50-му. Потом Лариска исчезает, далее пусто, затем материализуется и продолжает разговор с той фразы, на которой расстались. Ну вот, звонит Лариска, интересуется, как мы съездили в Москву (2007 год!) и сообщает, что выходит замуж. По-моему, в четвёртый раз, если я чего не пропустила. Естественно, на всю жизнь, и в горе и в радости пока смерть не разлучит, как обычно. Приглашает на свадьбу.
–
Лора, – говорю, – спасибо, но это ж визу делать, лететь черт-те куда, и
вообще у меня тут проблем по уши, затяжная депрессия и мизантропия
приступами, с таким набором прилично посещать похороны. – Отлично! –
говорит Лариска. – Разбавим трагизмом слащавое действо! Будешь сидеть
вся такая в невыплаканных слезах, будто мы с тобой роковые соперницы, а
пофартило мне. Заодно отвлечёшь на себя свекровь, типа у вас общее горе.
Я была на первой Ларискиной свадьбе. Или на второй – не помню. Не, всё-таки на первой. Там
понаехало дремучих деревенских Ларискиных дядьёв, которые её и
вырастили, и дядья эти на счёт раз упоили непьющего и помешанного на
правильном образе жизни жениха. И украли невесту, потому как красть
положено, а некому – у жениха все друзья были ему под стать, знали,
сколько нитратов влезает в средних размеров помидор и чем бицепс
отличается от трицепса, но этого мало, чтоб противостоять домашнему
самогону на смородиновых почках. Украсть украли, а искать тоже некому – бодибилдерам ещё не плохо, но вот-вот, жених слабо ориентируется, где он и кто он. Тогда
свежеиспечённая свекровь сухо осведомилась, как меня зовут, и сказала с
переходом на капслок: – Я вас, Наташенька, прошу найти ЭТУ ВАШУ
ПОДРУГУ!
Я отправилась искать – на кухне, в подсобках, потом подумала и поняла, что дядья – не те люди, чтоб по кладовкам шастать. У них на лицах читалось умение совмещать нужное с приятным. Рядом с ресторанам было такое заведение, распивочная, высокие столики, стульев нету – зашёл, распил, свободен. Там
они и окопались – Лариска в кремовом платье до полу (кремовый – это
цвет), четверо дядьёв и литровая бутыль того самого, на почках. И
все присутствующие их уже любили, и официантка всё подсовывала
бутерброды с подсохшим сыром и так смотрела на младшего дядьку – скажи
он слово, она бы как была, в наколке и передничке, рванула бы следом,
чтоб и в горе и в радости и см. выше. И вот мы стояли вокруг этого столика и пели хором, с душой, белорусскую песню Як хацела мяне маць ды за першага аддаць.
Очень жизненная песня, её следует выучить каждой девушке. Про то, что и первый – не вариант, и со вторым облом, и так до седьмого, а седьмой всем хорош, но не схацеў мяне ўзяць.
А
сейчас Лариска звонит и говорит: – А может, давай? Выберешься? Дядьке
Степану уже не по силам, а дядька Феликс собирается. Давай, а? Ты
прикинь – тут тебе штат Аризона, тут тебе шатёр на лужайке, за лужайкой
кусты такие колючие, называются паркинсония, ей-богу, так и называются,
гости по лужайке прогуливаются, с бокалами, а мы с тобой и дядькой
Феликсом на кустами, в полный голос – А той чацвёрты нi жывы нi мёртвы,
ой не аддай мяне маць! А как самогон провезти, я уже придумала!
