В студенческие годы очень любили мы, забив на нервные болезни и
экономику здравоохранения, шарахаться по лесам. Выезжали обычно
спонтанно, ткнув пальцем на точку где-нибудь в Карелии. Инициатором,
конечно, был Максимыч: он единственный из нас разбирался в картах,
понимал, что такое азимут, и однажды даже сам сшил себе на швейной
машинке вигвам. Славка Петриченко обычно отвечал за культурную программу
во время походов, а я, с видом выпускника высших кулинарных курсов
имени Гордона Рамзи, обеспечивал гастрономическое прикрытие мероприятия.
Готовил я, прямо скажем, не фонтан. Секреты кулинарии открылись мне в
полном цвете гораздо позже, уже после того, как я приехал в Англию.
Тем не менее в нашей троице я считался непревзойденным кулинаром. Ибо
жрать то, что приготовили Слава или Максим, было совершенно невозможно. И
следующая история как раз об этом. Поехали мы как-то на поиски озера Глухое. По уверениям Максимыча,
на всем Карельском перешейке не было места живописнее. К тому же оно
было в достаточном отдалении от населенных пунктов и садово-огородных
хозяйств. «А трудности будут?» — спросил Славка, разрисовывая маркером
старую стройотрядовскую ветровку. Высунув язык, он старательно выводил
на ветровке потеки крови и прочие пугающие комаров ужасы. «Трудности —
будут!» — сказал Максимыч и показал на карту. Озеро Глухое представляло
собой запруду двести на двести метров и было со всех сторон окружено
болотом.
Сборы, как всегда, были недолгими. Вигвам Максим Максимыча, вместо
двери у которого, кстати, было искусно вшито пальто с хлястиком фабрики
«Большевичка». Именно поэтому было удобно находить вход в палатку,
находясь под кочергой, — нужно было просто найти пальто, остальное —
дело техники.
Следующим предметом, абсолютно необходимым для похода «с
трудностями», был пистолет. Максим Максимыч очень гордился этим стволом
и, постоянно доставая его, озабоченно оглядывался по сторонам и шептал
себе под нос: «Посадят меня, посадят…» Пистолет был, к слову сказать,
стартовый. Но, по утверждению Максим Максимыча, стрелял боевыми
патронами от мелкокалиберной винтовки. Так как стартовый пистолет
стреляет вверх, дабы поразить цель, нужно было направлять оружие в
сторону, перпендикулярную мишени. Это сразу же сбивало с толку
стреляющего и вызывало легкую панику среди наблюдателей. Ни одного
выстрела из этого пистолета Максим Максимыч ранее не произвел, так как
берег патрон, который, к сожалению, присутствовал в единственном
экземпляре.
Что касается меня, то ни палатки, ни спальника, ни пенки у меня не
было. Моим походным снаряжением были старые американские армейские
ботинки, берет, почему-то израильской армии, джинсы с бахромой,
срезанной со скатерти, и куртка «Аляска». Моей главной миссией были
разработка рациона, закупка продуктов и питание команды. Скажу сразу,
что денег не было, поэтому питание команды было обречено.
Начали с главного. Шесть пакетов молдавского вина «Кодру» заложили
прочный фундамент здорового рациона путешественников. После побирания
по общежитию удалось добыть: килограмм гороха, три вяленых морковки,
вареную курицу, пачку пакистанских приправ, четыре буханки черного хлеба
и две банки тушенки. В поход вышли раньше намеченного срока, потому что
вооруженные дубьем хозяева вареной курицы уже рыскали по общежитию и
запросто могли объединиться с не менее встревоженными хозяевами
пакистанских приправ.
До Кузнечного
ехать было четыре часа. Если горланить песни в тамбуре под гитару, то
можно не только стать кумиром дачников, грибников, миловидных
спортсменок и путешествующих алкоголиков, но и разжиться дополнительными
элементами красивой жизни. Такими, как банка солененьких огурчиков и
пирожки с мясом. От Кузнечного нужно было идти пешком еще километров
пятнадцать. Через карьер и далее по так называемой тропе Хо Ши Мина.
После тропы Хо Ши Мина нужно было свернуть на север, в сторону от
насиженных скалолазами туристических мест. Именно там, по мнению Максим
Максимыча, находилось озеро Глухое и трудности, с ним сопряженные.
Благодаря точно выверенному Максимычем графику движения в самом
сердце карельских болот мы оказались ровно с наступлением темноты.
Продолжать беззаботно прогуливаться, по колено утопая в холодной жиже,
по выражению Славы Петриченко, стало «западло». После пяти часов
чавканья по болотам хотелось, наконец, скинуть тяжелые рюкзаки, развести
костер и рубануть тушенки с пакистанскими приправами.
Тьма была кромешная. По лицу хлестали ветки, ноги болели,
настроение было так себе. Чтобы как-то найти себе место для ночлега,
решили осветить окрестности факелом. Для чего были использованы старые
трусы Максим Максимыча, пропитанные подсолнечным маслом. Старые трусы
окрестности освещали плохо и изрядно чадили, нагоняя дополнительную жуть
на и без того малопривлекательный ландшафт. Наконец, в тусклом,
семейном в горошек, свете удалось обнаружить нечто напоминающее островок
суши с поваленным деревом. «Ладно, привал!» — согласился Максимыч.
Петриченко остановился и, произнеся длинную тираду: «Вас приветствует
всесоюзный курорт-здравница Геленджик», — облегченно сбросил тяжелый
рюкзак с провизией на землю. Раздался булькающий звук, и рюкзак с шестью
пакетами молдавского вина «Кодру», четырьмя буханками черного хлеба,
варено-ворованной курой и двумя банками тушенки бесследно скрылся,
подобно Стэплтону из Мэррипит-Хауса в сердце Гримпенской трясины.
Петриченко первым понял, что произошло, но, пытаясь оттянуть момент
неизбежной расправы, продолжал как ни в чем не бывало с шутками и
прибаутками делать вид, что распаковывает рюкзак.
Трехэтажный мат потряс Карельский перешеек. Спящие птицы снялись с
насиженных мест и косяком улетели в сторону Петрозаводска. В тот вечер
решили не ужинать.
Утром, проснувшись от холода, а также голода, я встал, чтобы
вскипятить чай. Наш островок был не так уж плох. За поваленным деревом
располагалось старое кострище с котелком, висящим на железном крюке.
Голод вновь напомнил о себе легким чувством подташнивания. Петриченко,
что характерно, тоже проснулся и нагло требовал завтрак. «Иди, поныряй!»
— злобно огрызнулся я и принялся разбирать уцелевшие рюкзаки в надежде
найти хоть что-нибудь съестное. К счастью, были обнаружены мешок с
горохом, три квелые моркови, луковка и пакетик приправ из Исламабада.
«Живем, ребзя!» — сказал я и с видом Елены Иванны Молоховец
сразу же принялся варить элитный гороховый суп с морковью
«по-моджахедски». По лесу распространился аромат пакистанских приправ, в
лагере возникло оживление. «Эх, хорошо бы масла, хотя бы
подсолнечного», — вслух мечтал я, помешивая странного вида варево. К
сожалению, все подсолнечное масло было изведено на факел минувшей ночью.
Мое предложение выжать немного масла из старых непрогоревших трусов
Максим Максимыча было встречено в штыки. «Ну, не хотите, как хотите», —
сказал я и продолжил создание кулинарного шедевра.
Петриченко тем временем куда-то исчез и появился минут через
сорок… с бутылкой, наполовину наполненной маслом! Этикетка на бутылке
гласила, что масло было подсолнечным, рафинированным, краснодарским.
Обрадовавшись предоставленной ему возможности загладить вину перед
друзьями, Петриченко с триумфальным видом вылил масло в центр гороховой
каши с исламабадскими приправами. «Король воскликнул: — Масло!
Отличнейшее масло! Прекраснейшее масло! Я так его люблю!» — декламировал
Петриченко, помешивая кашу и вращая глазами. Наконец-то кашу разложили
по тарелкам и, так как выпить было нечего, принялись просто есть.
Трехэтажный мат потряс Карельский перешеек. Птицы, летящие косяком
в Петрозаводск, упали замертво в окрестностях Сортавала. Жизнь Славы
Петриченко вновь оказалась в опасности. Масло оказалось не просто
просроченным, а машинным.
Из-за этого гороховая каша приобрела несколько индустриальный
вкус. Утонченные пакистанские приправы, прямо скажем, не гармонировали с
назойливым привкусом трактора «Беларусь». Завтрак пришлось отложить.
Популярность Славы Петриченко стремилась к нулю. Кроме того, надо было
выбираться из болота.
Голодные и злые, мы продолжили поиски озера Глухое. Есть хотелось
так, что начались миражи. Так, например, Максим Максимыч после трех
часов блужданий по лесам совершенно явственно увидел в дупле старого
дуба пельмени. Слава Петриченко своими миражами не делился.
Наконец, выбравшись из болот, совершенно обессиленные, мы
остановились на привал. Живописная опушка леса, залитая солнечным
светом, располагала к ужину. Есть было нечего. Просто посидев, мы пришли
к единодушному мнению, что это тупо. И вдруг случилось то, о чем
мечтает каждый естествоиспытатель. Такие откровения природы случаются
только с сильными духом! Природа дает им шанс выжить! На опушку леса
неторопливой походкой вразвалочку вышел огромный, жирный, сентябрьский
вкуснейший заяц. «Заяц!» — прошипел Петриченко, вновь почуяв шанс
реабилитироваться. Это был шанс. Чтобы не спугнуть зайца, Максим
Максимыч медленно полез в рюкзак за пистолетом. Единственный патрон уже
был заряжен и ждал своего часа. Максим Максимович прицелился. Так как
стартовый пистолет стрелял вверх, то прицеливаться нужно было
перпендикулярно зайцу и в бок. Таким образом, дуло пистолета уперлось в
лоб Петриченко. Петриченко, поняв, что его сейчас позорно застрелят из
стартового пистолета, с воплем: «Ну вас в жопу!» — сиганул в кусты.
Прозвучал выстрел. Заяц с укоризной посмотрел на Максим Максимыча и
скрылся в лесу. Мы молча собрали вещи и двинулись в путь. Очень хотелось
есть.
«Через двадцать километров будет деревня, а там и до станции рукой
подать, — сверился с картой Максимыч. — Скоро выйдем на лесную дорогу —
будет легче идти». Мне тоскливо подумалось, что сегодня уже почти
воскресенье, а ел я последний раз только в пятницу. От усталости и
голода в рядах путешественников возникла некоторая безысходность. Мы
молча брели по лесной дороге, проторенной лесовозами, заготавливающими
лес для экспорта в Финляндию. Дорога пошла вверх, на холм. Максимыч шел
впереди, за ним Петриченко, а я замыкал шествие. Вдруг Макс остановился
как вкопанный и уставился в землю. На земле лежал небольшого размера,
идеальной формы, вкусный зеленый пупырчатый огурец с желтым цветочком на
попке. Откуда в Карельских лесах взялся огурец, было абсолютно
непостижимо. Опасаясь, что огурец исчезнет так же стремительно, как
пельмени в дупле, мы посыпали его солью, разделили поровну и немедленно
съели. Идти стало веселее, не из-за чувства сытости, конечно, а из-за
ощущения волшебства, разлившегося по всему телу. Через двести метров
волшебство повторилось. Посолили, поделили, съели. Огурцы начали
встречаться через каждые пятьдесят метров. Не задавая лишних вопросов и
боясь спугнуть волшебство, мы продолжали их есть. Волшебство
волшебством, а жрать хочется.
Развязка наступила через двадцать три огурца. Взойдя на холм, мы
увидели проселочную дорогу, вьющуюся лентой вниз. По дороге, испуская
клубы дыма, подпрыгивая на кочках, с минимальной скоростью двигался
мотоцикл «Урал» с люлькой, доверху заполненной пупырчатыми огурцами.
Огурцы зрели на ходу и падали на дорогу, автоматически превращаясь в
дары леса.
Несмотря на возникшее от поглощения большого количества огурцов
ложное чувство сытости, мне и Славке еще сильнее хотелось вареной
курицы, а Максим Максимычу — пельменей, отварного языка с хреном и
беляш. Огурцы, при всей их питательности, нас больше не привлекали, к
тому же желудки уже начинали подозрительно урчать, грозя
путешественникам частыми остановками на маршруте. Держите ножки крестиком, или Русские байки английского акушера
|
