Лиса закинула лапу за голову и отвела глаза. Ворона молчала —
уважительно и выжидательно, не торопя лису, но всем своим видом и самой
паузой создавая ощущение неослабевающего интереса и ненавязчивой
доброжелательности.
Она знала, куда смотрит лиса. Каждый раз,
когда беседа подходила к болевой точке, лиса начинала разглядывать
висевший на противоположной стене постер — копию страницы из
винчестерской Библии XII века с фигурной буквицей в алых, лазоревых и
золотых тонах, — словно пытаясь найти и, увы, не находя себя в
переплетении хвостов, крыльев и стеблей.
— Я стараюсь быть
объективной и, по-моему, у меня это вполне получается, — наконец
выговорила лиса. — То есть, я безусловно признаю, что у меня есть
проблема... но моя оценка ситуации и его качеств не диктуется наличием
проблемы. Ворона медленно кивнула, вложив в это простое движение
столько понимания, готовности размышлять над услышанным и поощрения к
продолжению, что любые вопросы о правомерности такой цены на её услуги
снимались сами собой. — Моя боль — это моя боль, — продолжала лиса, и
голос её становился всё спокойнее и твёрже, — она — факт моей жизни, но
— прошлой. Я не исхожу из этой боли, когда говорю о его незрелости и о
том, что он, если вдуматься, не стоит затраченных на него усилий. Просто
мне кажется, что из одной боязни быть обвинённой в озлобленности и
фрустрации я не должна притворяться, будто не замечаю его недостатков!.. —
Вопрос в том, — заметила ворона, — для чего вы пытаетесь создать его
объективный образ... — Я не пытаюсь! — прервала ворону лиса. — Просто
теперь я вижу, я могу это сказать: он на самом деле кислый! Он
несъедобен! Понимаете? На самом деле! От него сведёт зубы у любого, даже
у вас, вы-то можете его достать!.. — Если я верно понимаю, — мягко
сказала ворона, — вы стали гораздо более открыты своим переживаниям.
Это, разумеется, говорит о том, что мы прошли большой путь...
Чёрный
искристый песок лежал в нижней колбе изящных часов с серебряными
масками и ангелами — час истёк. Лиса села на кушетке, ещё на пару
секунд задержала взгляд на средневековой буквице и спросила: — Я
справляюсь, ведь правда? — Вы — зрелая, сильная и полноценная
личность, — кивнула ворона. — Никогда об этом не забывайте. — Тогда —
до среды, — улыбнулась лиса. — Сыр я оставлю у секретаря, как всегда.
Спасибо. — До среды, — улыбнулась в ответ ворона. — Если что —
звоните. И не прекращайте вести записи, это — часть терапии.
Когда
лиса вышла из кабинета, ворона подошла к постеру с буквицей, нажала на
край рамки, и дверца, которую скрывал постер, распахнулась. В
сейфе-холодильнике высились аккуратные стопки сыров. Ворона, подумав,
вынула небольшую головку камамбера, оторвала кисточку винограда,
лежавшего в вазе на столе и казавшегося до сих пор вполне искусственным,
вздохнула и села в кресло. — Вот так, — сказала она, обращаясь к
книжному шкафу, где среди золочёных корешков почти терялись надписи
"Лафонтен" и "Крылов", — вот так, дорогие мои. Умение слушать тоже
приносит дивиденды.
